Он поднялся, и девушка поднялась, и они ушли к танцующим, а кВангу, появившись из-за шторы, приблизился горбун, прижимавший кгруди маленький серебряный горн.

- Знаете, - сказал он, - я могу продержать гамму туда и обратносемьдесят три секунды.

- Это прекрасно. Молодчина.

- Сыграть?

- Сыграйте, отчего ж не сыграть.

- Сейчас. Я должен постоять минуту с закрытыми глазами исосредоточиться. Сейчас.

И горбун, по-прежнему не открывая глаз, заиграл - серебряно инежно тонкую и чистую гамму, и звук, таинственно извлекаемый им измаленького горна, перекрыл рев джаза и пьяные голоса танцующих вхолле.

...<Как же звали французскую стерву, которая тогда со мнойтанцевала? - вспоминал Ян, наблюдая, как в тонком солнечном луче,пробивавшемся сквозь ставни, медленно плавала пылинка, похожая нарисунок планеты из учебника астрономии. - Будет совсем смешно, еслииз-за этой катастрофы у меня отшибет память... Бедный Юстас... Емусейчас труднее, чем мне. Вообще, самое трудное - это ощущениесобственного бессилия. А ту французскую стерву звали, между прочим,по-русски - Надя>.

- Хорошо бы, - сказала тогда Надя, перестав танцевать, - чтобыэтот трубач дудел раздетым.

- Он артист, - ответил Ян. - Он замечательный артист.

- Какой он артист? Трубач...

- Трубач тоже артист.

- Ты ничего не понимаешь, - засмеялась Надя. - Артист - этокоторый говорит на сцене, а трубач только делает <ду-ду>.Большие легкие - это ведь не талант...

Кто-то закричал:

- Цыгане, друзья, цыгане!

Все бросились в парк. Четыре старые, громоздкие кибиткиостановились на асфальтовой дороге, которая пролегла сквозьтуманный парк.

Цыгане вылезли из своих кибиток. Одеты они были подчеркнутоэлегантно: в смокингах, полосатых серых брюках; колдовскирастрескивая колоды новых холодных карт, шли они навстречуобитателям старинной виллы, и кто-то из них уже пел гортаннуюпесню, наигрывая на банджо; маленькие девочки танцевали с